Лента

Распорот воздух профилем вагона, И лязг металла тонет вдалеке. А я стою на краешке перрона С твоим теплом, зажатым в кулаке.

Пространство вшило в нас свои маршруты, Сминая лица, станции, года. Разлука — не лоскутные минуты, А вставшие на горло города.

Я научусь у этих поездов Бесстрастной геометрии движенья: Не разменять себя на смыслы слов, А стать самим процессом возвращенья.

И в день, когда закончится отсчет, И рельсы оборвутся у порога, Я в дверь войду: «Пусть время подождет. Сдавай билеты. Кончилась дорога».

I

Закон распада — это путь скольженья, Где мы не сгладили свои углы. Внезапный крен не терпит снисхожденья, И лодка тонет в точке притяженья, Где воды равнодушны и светлы.

Нам нужно было выверять орбиты, Пока кипела страсть и жег огонь. Но карты перепутаны и биты, И все пути безжалостно размыты, И бьется пульс, не греющий ладонь.

У смертного одра нет оправданья, Мы замерли, предвидя эпилог. Нам не вернуть прерывистость дыханья, Весна ушла за грань непониманья, И на губах застыл пустой предлог.

II

Но жизнь ломает мирные сюжеты, И тихий быт сменяется войной. Срывает ветер прежние обеты, Врывается в спокойные рассветы Свинец и тлен, и пепел ледяной.

В полях чужих покоятся солдаты, И маками усеяны холмы. Не сберегли мы праздничные даты, Мы перед ними вечно виноваты, Что мирный свет не спрятали от тьмы.

Нам верить хочется в благие всходы, Что кончится безумная резня. Мы восстановим рухнувшие своды, Забудем эти выжженные годы, Любовь от зла и гибели храня.

Любовь поначалу — звенящий ручей, Где камни блестят на мели. В ней много веселья и мало речей, В ней дно проступает вдали. Её перейдёшь, не коснувшись колен, Она говорлива, легка. Но время берёт эти воды в свой плен, И вот пред тобою — река.

Она тяжелее, темней и полней, Скрывает загадки на дне. Здесь нет ни порогов, ни мелких камней, Лишь мощь в ледяной тишине. Поверхностных вод быстротечен маршрут, Их выпьет полуденный зной. И мелкие чувства бесследно пройдут, Исчезнут, как снеги весной.

Но та, что пробила гранитную твердь, Чья тяжесть темна и строга, Способна раздвинуть и время, и смерть, Свои сокрушив берега. В такую стремнину шагнёшь — и тони, Где вечность сомкнёт невода. Ведь мелкие реки — на краткие дни, А та, что без дна, — навсегда.

Летит пуля над полем выжженным безразличная к жизни. Знавшая лишь боёк, что стальными мышцами её вышвырнул, смерти жаждая,

вспышкой яркой, да в ночь под задницу. Вся в нагаре, пропахла порохом, над мальчишкой несчастным сжалилась, тем, что листьев укрылся ворохом.

Не об этом мечтала с сёстрами в тесном цинке, но жизнь ухабиста. Пуля, мчась над полями пёстрыми, свистит парню: «Пригнись, пожалуйста».

Ревёт парню: «Уйди за дерево», но не слышит, в конверте скомканном он читает письмо от девы той, что женой своей видит вскоре он.

Грезя, видит он руки матери, дремлет пёс на сырой завалинке. Свежий хлеб на холщовой скатерти, свет в окошке избушки маленькой.

И любовь, что прочёл за строками, зависает над чёрной пропастью. Смерть ползёт по спине потёками, оседая в гортани копотью.

И, пробив пустоту осеннюю, сгинул шмель из свинца и олова. В ствол ударился, дав спасение парню, вжавшему в листья голову.

Говорят, что время лечит — Врут, наверно, я не верю. Много лет прошло с той встречи — Тот последний дивный вечер, Вечности родивший всходы… Расставанье на неделю Обратилось мглой на годы.

Нагоняет ветер тучи Черные, как смоль. И следом Дождь холодный и колючий Бьёт в глаза. Песок зыбучий Памяти сжимает губы. Сердце под бронежилетом Разума — насос и трубы.

Трудно сильным быть. Набатом — Звон в ушах. И сводит плечи От ударов плети. Плата За ошибку, что когда-то Обернулась в ту потерю… Говорят, что время лечит — Врут, наверно, я не верю!

Снег белый, больной, обрюзгший под Солнцем первым. На троне зима засиделась. Лужи коркой покрылись. В доме

напротив дымятся трубы — дым белый, как снег на крыше. Март целовал весну в губы, но получилось ниже.

Снег белый, холодный, колючий — за тучами солнце скрыто. Мир леденящий, жгучий, как битая гладь нефрита.

Треугольники крыш — пирамиды в Долине царей шести соток. Апрель целовал в ланиты весну, но получилось плохо.

Сегодня первое мая — минус сменился плюсом скромным. Солнце бежит по краю неба, чтобы упасть в лузу.

Время сжимает зубы, взоры бросая ввысь. Май, поцелуй весну в губы. Но только не промахнись.

Вдоль лоскутного леса по пыльным плитам плетусь в лето. Липкая тень нерешительно прячется за столбы, как загнанный кот. Она, как и я, продрогла в дороге. Увы, без света ей жизни нет, как и мне… Оттого, видно, вместе мы.

И воздух густеет, как мёд, в хрустальном сосуде марта. И вечер спускается сизый. За заспанным полем пятно — не солнце — небрежный мазок алой краски, как рана, поставленный кем-то на стлевших небес полотно.

И тянется путь, словно нить, опутывая траншеи проталин, сшивая пространства разорванный холст в разрезе времён. Нет, это — не нить Ариадны, но просто петля на шее плешивой зимы, после смены сдающей свой пост.

У небесных колонн я замру. И тень обернётся внезапно не брошенным зверем, но вещим и строгим немым. Раз тень впереди — значит, небо не знает заката, пока оно дышит в затылок сияньем прямым.

И незачем в лето тянуться, ища за морями тот призрачный отблеск, что скрыт у чужих берегов — былое отсечь — Достаточно просто — застыть, поменяться ролями с собой обернувшимся. Свет спорит с мглой облаков.

Он бьёт из-за плеч, он — основа, и стержень, и свита. Тень шепчет об этом, сбивая шагов звукоряд: что истина — рядом, что дверь не на ключ, а открыта, и путь твой — не бегство, а страх оглянуться назад.

От хряща родничка до сухой тетивы, до последнего, ясного слога — здесь возводится кладка. И свод головы, как вершина живого чертога.

По тяжелому камню слагается твердь, ось порога и рёбра колонны, чтоб за ними пространство, поправшее смерть, развернулось, пройдя сквозь пилоны.

И густеющий воздух, как пористый туф, отливается в форму вопроса. Каждый день, как строитель, возводит наш дух по незримым и светлым откосам.

По мотивам отклика на стихотворение «Из-за каменных плеч» на портале «Стихи.Ру»

Здесь пространство, спрессованное в параллелепипед, узурпирует небо. И свет из бетона не выкипит. Это — зодчество праха, восставшего против луча; здесь фасады стоят, перспективу рубя сплеча. Но пылающий полдень, чей скальпель отточен и строг, растворит омут ночи, переступив за порог.

Тот, чей циркуль кроил эту плоскую, серую стаю, изгонял из пейзажа идею. И я полагаю, что творца этой скудной, лишенной масштаба среды было б славно подвесить за ноги, чтоб вместо звезды он увидел асфальт. Ибо дьявол скрывается в массе: он штампует панели, застывшие в мертвой гримасе, превращая живое в чернеющий, ранящий лом.

Но планета скрипит, по орбите скользя животом. Ночь уходит в архивы. И эти бетонные соты, крематории духа, не знавшие солнца щедроты, канут в Лету, в ничто, в абсолютный, слепой постулат, где материя пятится, словно от страха, назад. Ни углов, ни имен не отыщет потом археолог, роясь в хламе времён, пробираясь сквозь пыль и морок, будет тщетно гадать был здесь храм в честь забытых богов или тесные клети, в которых держали рабов?

По мотивам отклика на стихотворение «Из-за каменных плеч» на портале «Стихи.Ру»

Дом напротив стоит, как страж, скрывающий солнце собой: широкоплечий и рослый, немногословный, но важ- ный. Каждому, кто осмелится на вопрос, уготован отказ: «Стой! Дождитесь свой час». Но когда из-за каменных прочных плеч появится россыпь лучей — связка ключей от ледяного замка — свет сметёт с души снеги. И, став ничьей, память о стуже исчезнет. Твоя рука нащупает в воздухе пульс. И оскал кирпичей смягчится в сиянье — до блеска в глазах старика.